Утренние радости

В одну руку – два целлофановых мешка, в другую – список нужных яств, в нагрудный карман – купюра с Грушевским. Бабка моя хорошенько знает, что полсотни гривен никак не соответствуют стоимости поименованных в списке овощей-фруктов и прочих продуктов. Но ею замечено, что из мелочных гонораров я всякий раз заначиваю два-три червонца, потому уверена, что я вернусь навьюченный донельзя.
Рынок на Колодезной разгоняют. Во всяком случае, уже которую неделю весит два аншлага, запрещающих тут устраивать ярмарки. Наш законопослушный народ не читает того, что ему претит, потому рыночек удлиняется и плотнеет. Цены сшибают с ног, зато соседям экономия на транспорте и физических усилиях.
С возвращением я не получаю завтрак, его надо еще приготовить. А новое поручение есть:
– Смотайся на Потемкинскую, там я в «секондхенде» отложила для тебя две летние майки. И померяешь джинсы. У тебя в старом дипломе припрятаны две сотни, возьми их, я тебе с пенсии верну.
У многих женщин есть ничего не значащие фразы, «верну их» - одна из таких.
Как человек с богатой внутренней жизнью, в обиходе я чистый недоумок. Бегу сначала вниз ко Второй слободской, уверяю реализаторшу, что тут для меня кое-что оставлено. На меня привычно смотрят, как на шалого. Догадываюсь, почему, и бегу вверх к садику Петровского. В этом мрачном заведении, в свалке тряпок и клубах пыли сидит тощая девочка и приветливо улыбается. Если бы она личико свое держала кислым, зарюмсанным, я бы не пожалел ее. Но она, бедненькая, без кислорода и света, за три червонца в день… еще и улыбается. Мне захотелось всплакнуть вместо нее. Из сострадания я перемерил все наличные в хламе джинсы. Переплатил за майки, которые вряд ли надену из брезгливости, и ушел, уронив свое настроение на весь день.
Завтрак мой состоит из творожка на дне тарелки, гречневой ( овсяной, перловой, ржаной) каши, жбана чаю с размоченными сухариками и прослушивания радио «fm», для уверенности, что наши люди живут «тип-топ», вскоре вообще наступит эдем.
Тут же следующее поручение:
– Пока ты не сел к своему дурацкому компьютеру, сбегай на Третью слободскую и возьми сметаны. Непременно «Славия».
И тут я обретаю счастье: в захудалом магазинчике нахожу материал для рассказа. Еще за порогом слышу скандал в развитии, что-то похожее на препирательства из старого полтавского анекдота:
– А ты, молодичка, не будь такой, как все ваши торговки! – Это хриплый и обкатанный голос крепкой старухи по сю сторону прилавка.
– А вы не будьте такой, как ваша мать! – слабый, но взвинченный голосок девчонки, понятно, продавщицы.
Последняя реплика достает покупательницу, оказывается, мою соседку. Она подбоченивается – чисто баба Параска из Нечуя-Левицкого, берет октавой выше, а может, и двумя:
– А какая же это такая моя мать?
– А точно такая, как вы!
– А какая же я, семь чертей твоей печенке!
– А точь-в-точь, как ваша мать!
– Ты же не знаешь моей матери. Она преставилась, когда тебя еще и в купели не купали!
Я передал бы скандал дословно, но ни один редактор самую соль его не пропустит, да и рассказ не о колоритном скандале.
Войдя, я рассмотрел бреттёров: старуха – обрюзгшая, обветренная, в толстом домашнем халате и вездеходах на босу ногу; девушка – былинка придорожная, бледная, прихорошенная из последних сил и усталая за двоих.
Предмет спора был пустяшный: вернувшись из магазина, старуха недосчиталась гривни. Пришла искать свою правду, а эта, новенькая на нашей улице продавщица, неотесанная деревенщина оказалась с норовом – не признает бабкину утрату. Пока обе женщины апеллировали ко мне, я вспомнил все, что я о них знаю.
Старшая – активистка на весь мой двор. Когда-то у нее был муж, лётный офицер, вышел на пенсию сорокалетним, совсем молодым спился от хорошей пенсии и безделья и умер. Бабе Фане теперь семьдесят, она получает какую-то часть пенсии за мужа, на рассвете шастает по задворкам универсамов. Собирает картонные коробы, добавляет в них газеты из мусорных ящиков, часто – прямо из почтовых ящиков, и несет сдавать в макулатуру. Потом прихорашивается и усаживается на бойком углу двух переулков с подносом, на котором рассыпаны и в пачках сигареты, в крохотных стаканчиках семечки, еще спички и какая-то несъедобная мелочь.
Заметна во дворе баба Фаня тем, что, в отличие от скрытных и живущих двойной моралью соотечественников, рискованно откровенна. Случайному встречному она по своей инициативе доложит, сколько сегодня заработала, какому сержанту или студенту отдала «за так» пару сигарет, что ела на обед. Мне, как журналисту, она, вместо утреннего приветствия, через весь двор может крикнуть:
– Все, с геморроем покончено! Жидкая пища и холодный компресс! Напиши, пусть народ спасается.
Часто соседка пересказывает программы телевидения, с гражданским смаком кроет Сталина и «коммуняк». Однако голосует за Симоненко, потому что и отец ее, и муж были членами самой народной партии Ленина-Сталина.
Я напряг дряхлеющую память и вспомнил все, что знал про молодую продавщицу. Зовут Милой. Впервые я увидел ее три года тому в тряпичной ятке под своим окном. Щипал руки непривычный в нашем городе мороз, брезентовую штору на проеме двери трепал ветер. Внутри темно.
– Ау, есть кто-нибудь? – пытался пошутить я, заранее зная, что за прилавком стоит какая-нибудь милая девушка.
Прилавка не было. Свалка ящиков и бутылок, на подвешенной доске пакеты с примороженными сладостями. На треногой скамеечке сидит и плачет в кулачок худая и не по погоде одетая девчонка. Я попросил минеральной воды. Выдала молча, деньги взяла и сдачу дала, не глядя ни на меня, ни на купюру с мелочью.
Зима не удалась, и холод, и дождь. Ятку раскачивал ветер и поглощала тьма. Покупатели проходили мимо нее, только бродячие собаки описывали ее углы и просились внутрь. Девушка простелила у своих ног тряпку и позволяла им ложиться, греть бока друг о дружку.
Жалко было и несчастную реализаторшу и собачек, да и хозяина, замахнувшегося на самый жалкий бизнес в нашей стране. «Курочка по зернышку клюет, – рассуждал я. – Когда-то это хозяйство разрастется. Но для этого ему надо быть дерзким и наглым, надо знать, кому и сколько давать» Ладно, пусть крохотный частник вертится, Бог ему помогай, а я помогу тоненькой девчонке.…
– Послушай, солнышко, ты бы перешла служить в лавку потеплее. – Мое сердце искало, чем бы услужить подростку. – На Космонавтов, у моего знакомого, есть вакансия. Там хоть стены пластиковые и дверь закрывается.
Дал адрес. Неделю спустя, по пути на службу заглянул, как эта бедная Мила обустроилась. Было тепло, и на улице и в магазинчике; торговля шла бойко.
Девушка при свете электричества оказалась хорошенькой и опрятной, подавала товар и стучала по клавишам кассы ловко. Я подумал, приживется...
Тут вошел бритоголовый парень лет двадцати пяти в жеваной куртке и с недовольным лицом.
– Ну, долго ждать? – спросил он с порога.
Мила потускнела, съежилась, и движения ее притормозились.
– Мне выплачивают вечером, когда ухожу.
– Ты давай мне, что есть. С хозяином разберешься вечером.
Бритоголовый взял, почти выхватил, из детских ручек какие-то деньги и тут же скрылся.
Я узнал, что Мила живет у этого хвата на квартире «в приймах», он не работает, каждый день приходит к ней в магазинчик, как только проснется, то есть к середине дня. Сидит и ждет, пока покупатели принесут деньги. Забирает, сколько есть, идет опохмелиться. Она безропотно отдает; как же – выгонит из дому.
Месяц спустя я встретил хозяина магазинчика, неудачливого молодого отца семейства, который под налогами государства и поборами мелких чиновников едва сводил концы с концами.
– Прости, как там моя рекомендация?
– Мила, что ли? Да никак. В первый же месяц нехватка по счету двести восемьдесят гривен.
– И как ты?.. – Меня ударило сразу два горьких чувства: сострадание к приятелю и девушке (я ведь догадался, куда ушли деньги)… и моя вина (по моей вине этот убогий магазинчик пришел к лишним тратам).
– Да ладно, – с пониманием вздохнул мелкий хозяин. – Я с нее не взыскивал. У нее такая кабала, что в год не соберет три сотни. Ушла с миром...
…И вот я вижу Милу в кирпичном помещении, в тепле и при электричестве. Главное же, она сражается на равных с моей горластой и непроходимой соседкой. Разумеется, с ее стороны это хамство, не по мне, пресечь бы. Но я знаю, из каких жалких и забитых крестьян вышло это тоненькое и симпатичное существо, через какую школу «гражданского брака» и работы на чужого дядю оно прошло и проходит. Бог его знает, может, и приживаются в городе и выживают только те, кто научается оставлять в прошлом свою тихую деревенскую нравственность и открывать пасть пошире нашей, рожденной и развитой в толчее города офицерской вдовы…
Анатолий Маляров.

Источник: Вечерний Николаев | Прочитать на источнике